ПОЛИТИКА США И РФ ПО ПРОТИВОДЕЙСТВИЮ МЕЖДУНАРОДНОМУ ТЕРРОРИЗМУ НА БЛИЖНЕМ ВОСТОКЕ В XXI ВЕКЕ: ОТ КООПЕРАЦИИ К СТРАТЕГИЧЕСКОЙ КОНФРОНТАЦИИ
Аннотация: в настоящей статье проводится комплексный сравнительный анализ эволюции политики Соединенных Штатов Америки и Российской Федерации в сфере противодействия международному терроризму на Ближнем Востоке на протяжении более чем двух десятилетий — с 2001 года по настоящее время. Хочется отметить, что изначальное тактическое совпадение интересов, вызванное шоком от атак 11 сентября 2001 года, последовательно трансформировалось в состояние глубокого стратегического противоборства. В этом противостоянии борьба с терроризмом перестала быть самостоятельной общей целью и превратилась в инструмент легитимации собственных региональных интересов, дискредитации действий конкурентов и утверждения конкурирующих моделей мирового порядка. Важно выделить ключевые этапы (пост-9/11, «арабская весна», сирийская война, пост-«халифатный» период) и на примере сирийского кризиса как кейса рассмотреть, как пересекались и вступали в противоречие интересы и методы США и РФ.
Ключевые слова: международный терроризм, Ближний Восток, политика, США, Россия, антитеррористическая стратегия, соперничество, Сирия, суверенитет.
Ближний Восток в XXI веке утвердился как эпицентр появления наиболее радикальных и мощных транснациональных террористических сетей, которые стали угрозой основам международной безопасности. Ответ на этот вызов со стороны ведущих внешних держав – США и Российской Федерации – сформировал один из наиболее значимых и противоречивых направлений мировой политики. Изначально, после трагедии 11 сентября 2001 года, казалось, что мир столкнулся с возможностью объединении усилий в борьбе с общим злом. Однако последующие два десятилетия показали обратную динамику: антитеррористическая деятельность эволюционировала от элементов кооперации к системной конфронтации, став ареной и инструментом соперничества.
Парадокс всего этого заключается в том, что публично декларируемая общая цель – «борьба с терроризмом», на практике не только не сблизила позиции Вашингтона и Москвы, но и способствовала их радикальному расхождению, создав параллельные и конфликтующие правовые, оперативные реальности. Цель исследования – выявить ключевые факторы и этапы трансформации политики США и РФ на Ближнем Востоке. Фаза сближения - 9/11 (2001-2003 гг.). Террористические атаки 2001 года стали поворотным моментом, кардинально переопределившим глобальную повестку в области безопасности.
Администрация Дж. Буша-мл. провозгласила глобальную «войну с терроризмом» (Global War on Terror, GWOT). Вторжение в Афганистан в октябре 2001 года для свержения режима талибов, укрывавшего «Аль-Каиду»*(запрещено в РФ), получило широкую международную поддержку, в том числе полную поддержку со стороны Российской Федерации. Позиция РФ на этом этапе была кооперативной.
Президент В. Путин одним из первых выразил соболезнования, предоставил разведывательные данные, открыл воздушные коридоры для транзита коалиции и поддержал создание американских баз в Центральной Азии. Для Москвы это открывало три стратегические возможности: 1) легитимизация собственной антитеррористической кампании - чеченский конфликт был встроен в глобальную борьбу с терроризмом, а местные сепаратисты приравнены к сети «Аль-Каиды»*(запрещено в РФ). 2) стратегическое партнерство с Западом - предлагался кардинальный пересмотр отношений, выход на уровень совместного управления безопасностью. 3) нейтрализация угрозы на территории СНГ - устранение исламистского режима талибов в Афганистане рассматривалось как ключевой вклад в безопасность постсоветского пространства. Однако это тактическое совпадение интересов скрывало в себе семена будущих фундаментальных разногласий, которые проявились в полной мере уже к 2003 году.
Москва настаивала на центральной роли Устава ООН и Совета Безопасности. Вторжение в Ирак в 2003 году без санкции СБ ООН было воспринято в Кремле как грубое нарушение международного права, опасный прецедент, легитимирующий силовую смену режимов по усмотрению одной державы. Разногласия по признанию террористического характера ряда кавказских группировок подрывали взаимное доверие. Российское руководство с подозрением относилось к идее принудительного экспорта демократии как к средству борьбы с терроризмом, усматривая в ней угрозу государственному суверенитету и источник нестабильности.
Таким образом, фаза сотрудничества была поверхностной и ситуативной, основанной на конкретной угрозе со стороны «Аль-Каиды» »*(запрещено в РФ) в Афганистане, но не на консенсусе относительно мирового порядка. Фаза расхождения: «арабская весна», крах государственности и генезис ИГ*(запрещено В РФ) (2011-2014 гг.). Волна народных восстаний 2011 года, получившая название «арабская весна», стала катализатором, ускорившим расхождение курсов США и РФ. США и их ключевые союзники в целом поддержали протесты как законное стремление к демократии и правам человека.
Администрация Б. Обамы, следуя логике «ведения сзади» (leading from behind), активно участвовала в интервенции в Ливии, приведшей к свержению и убийству М. Каддафи, и призвала к уходу президента Б. Асада в Сирии, сделав ставку на поддержку «умеренной» оппозиции через региональных партнеров (Катар, Саудовская Аравия, Турция).
РФ увидела в «арабской весне» результат внешнего вмешательства, направленного на управляемую смену неугодных Западу режимов под гуманитарными и демократическими лозунгами. Ливийский сценарий, завершившийся убийством лидера, распадом государства и хаосом, стал для Москвы прецедентом, укрепившим решимость любыми средствами не допустить его повторения в Сирии. РФ последовательно использовала право вето в СБ ООН для блокирования резолюций, которые могли бы легитимировать внешнее военное давление на Дамаск. Ключевым последствием «арабской весны» стал катастрофический крах государственных институтов в ряде стран региона.
Образовавшиеся обширные «серые зоны», неподконтрольные правительствам, стали идеальным инкубатором для джихадистских группировок. Наиболее мощной из них стало «Исламское государство* Ирака и Леванта» (ИГ*(запрещено В РФ)ИЛ*, далее – ИГ*(*запрещено в РФ)), которое к 2014 году провозгласило на территории Сирии и Ирака «халифат». Возникновение ИГ*(запрещено В РФ) как угрозы вновь создало формальную общую цель для мирового сообщества. Однако подходы к ее достижению были уже не просто различными, а проистекающими из взаимоисключающих философских и правовых парадигм, что в полной мере проявилось в сирийском кризисе.
Фаза стратегической конфронтации: Сирия зона конкуренции моделей (2015 – настоящее время). Вступление РФ в сирийский конфликт в сентябре 2015 года в форме масштабной военной операции стало поворотным моментом. И тут мы можем наблюдать две модели борьбы с терроризмом. Модель США.
Легитимирующая рамка - коалиция «желающих», основанная на праве на коллективную самооборону (по просьбе Ирака) и концепции борьбы с глобальной угрозой (ИГ*(запрещено В РФ) ). Действия на территории Сирии не имели явного мандата СБ ООН и обосновывались необходимостью самообороны против транснациональной террористической организации, угрожающей как самим США так и их союзникам. Ключевой целью было разрушение ИГ*(запрещено В РФ) как территориального образования, а судьба режима Б. Асада рассматривалась как вопрос второстепенный, хотя его уход в рамках политического урегулирования был бы желательным.
Массированные авиаудары силами ВВС США и коалиции сочетались с минимальным присутствием собственных наземных контингентов (советники, спецназ). Ключевую роль в наземных операциях играли подготовленные, вооруженные и поддерживаемые с воздуха местные партнеры: курдские «Отряды народной самообороны» и созданные на их основе «Сирийские демократические силы» (СДС) в Сирии, а также иракская армия. Эффективность в борьбе с ИГ*(запрещено В РФ) ставилась выше политико-правовых соображений о суверенитете, что вызывало острые противоречия с союзником по НАТО – Турцией. Поддержка Женевского процесса под эгидой ООН, нацеленного на создание переходного руководящего органа и, в перспективе, на смену власти в Дамаске.
Модель Российской Федерации. Легитимирующая рамка - Интернационализированная гражданская война по приглашению. Основана исключительно на официальном обращении легитимного правительства суверенного государства Сирии (ст. 51 Устава ООН). РФ позиционирует себя как единственная законная внешняя сила, действующая в строгом соответствии с международным правом.
Ключевой целью было сохранение легитимной государственности. Борьба с терроризмом (включая ИГ*(запрещено В РФ) ) рассматривается как неотъемлемая часть задачи по защите законной власти Б. Асада от вооруженного мятежа. Разгром террористов это одно из средств укрепления позиций правительства.
Массированное применение российской авиации (ВКС РФ) с постоянных баз (Хмеймим, Тартус), активное использование артиллерии, систем РЭБ и ограниченного контингента спецназа. Эти силы действуют в тесной координации с наступлениями регулярной сирийской армии, при поддержке иранских формирований (Хезболла) и частных военных компаний. Безусловная поддержка легитимного государства как единственного признаваемого партнёра - правительства Сирии. Все прочие вооруженные группы (за исключением тех, с кем достигнуты перемирия в рамках «Астанинского формата») приравнивались к террористам.
Продвижение формата Астаны (Сочи) с участием РФ, Турции и Ирана как гарантов «зон деэскалации» де-факто замораживали конфликт на выгодных для Дамаска условиях, послужив альтернативой Женевскому процессу. Эти модели оказались взаимоисключающими. Поддержка США курдского анклава на севере Сирии с российской точки зрения являлась прямым посягательством на суверенитет и территориальную целостность страны. Российские удары по объектам, которые Вашингтон относил к «умеренной оппозиции», воспринимались на Западе как военная поддержка диктатора под прикрытием борьбы с терроризмом.
Конфликты интересов приводили к опасным инцидентам (удар США по авиабазе Шайрат в 2017 г.), но прямое военное столкновение удавалось избегать благодаря каналам deconfliction (разведения сил). В Сирии установилось конкурентное сосуществование: РФ доминирует на западе и юге, контролируя ключевые города и политический процесс в Дамаске, а США (через партнеров) – на северо-востоке. Пост-«халифатный» период (2019 – настоящее время). После военного разгрома территориального «халифата» ИГ*(запрещено В РФ) в 2019 году исчез последний формальный повод для объединения усилий.
Антитеррористическая деятельность окончательно перешла в открытое противостояние за послевоенное будущее региона и за модель влияния в нем. США, сохранив ограниченный контингент (около 900 военнослужащих) на востоке Сирии, формально обосновывали это необходимостью предотвратить возрождение ИГ*(запрещено в РФ) и оказать давление на Иран. Де-факто обеспечивали контроль над ключевыми ресурсами, блокируя полное восстановление контроля Дамаска. РФ, закрепившись на базах Хмеймим и Тартус, позиционировало себя как главного внешнего гаранта стабильности, силового арбитра и посредника в треугольнике Дамаск – Анкара – Тегеран.
Военно-политическое присутствие РФ стало постоянным фактором региональной политики. В российском официальном и медийном дискурсе операция в Сирии преподносится как эталонная, высокоточная и гуманная антитеррористическая кампания. В западном дискурсе – как безжалостная бомбардировка гражданских объектов и поддержка преступного режима, усугубившая гуманитарную катастрофу. Каждая сторона создала замкнутую систему аргументации, не оставляющую пространства для диалога.
Фундаментальные основы противоречия. Рассмотрев две модели и две политики можно сказать что противоречия - системные и философские, делающие подлинную кооперацию невозможной в перспективе: США видят корни зла в идеологии (радикальный исламизм) и политическом устройстве (отсутствие демократии, свободы, что порождает отчаяние и рекрутинг). РФ видит первопричину в отсутствии государственного суверенитета и внешнем вмешательстве, которое разрушает институты и создает «вакуум власти», заполняемый террористами. Для США (особенно в эпоху Дж.
Буша-мл.) суверенитет «несостоявшихся» или враждебных государств не является неприкосновенным и мог быть ограничен ради безопасности и распространения демократии. Для РФ же принцип государственного суверенитета, невмешательства и неприкосновенности политических режимов – основа современного миропорядка, основа Вестфальской системы. Его дисбаланс – главный источник хаоса. США готовы к прагматичному, альянсу с любыми эффективными силами против общего врага, включая негосударственных акторов (курды).
А РФ признает легитимными только официальные правительства, а союз с оппозиционными группами рассматривается как подрыв международного права. Борьба с терроризмом перестала быть целью и превратилась в арену «великодержавного» соперничества. Ослабление позиций оппонента в регионе стало восприниматься как значимый приоритет, зачастую перевешивающий прогресс в антитеррористической борьбе. Итогом стало становление порочного круга: РФ обвиняет США в использовании террористов (под видом «умеренной оппозиции») для свержения неугодных режимов.
В свою очередь США обвиняют РФ в использовании лозунгов борьбы с терроризмом для бомбардировок гражданских и светской оппозиции с целью сохранения власти «диктатора-союзника». Исходя из того, что было рассмотрено я пришёл к выводу что политика США и РФ по борьбе с международным терроризму прошла целый цикл: от кратковременной тактической кооперации, через фазу нарастающего расхождения, к состоянию системной и стратегической конфронтации. Эволюция американской демонстрирует движение от глобальной «войны с терроризмом» к гибридной модели, сочетающей высокие технологии, воздушную мощь и работу с локальными силами, но с сохранением доминирующего влияния. Российская политика, сформировавшаяся как ответ на внутренние вызовы и западное вмешательство, с самого начала предложила альтернативную модель, основанную государственном суверенитете, легитимности власти и неприятии смены режимов под любым предлогом.
Сирия стала не только театром военных действий против ИГ*(запрещено В РФ), но и полем битвы этих двух несовместимых парадигм. Главным итогом стало формирование двух параллельных и конкурирующих антитеррористических порядков. Один – порядок коалиций ad hoc под руководством великой державы, действующих в правовых «серых зонах» на основе самообороны и концепции глобальной угрозы. Другой – порядок двусторонних соглашений с легитимными правительствами, строго, по заявлению, следующих словам Устава ООН о приглашении суверенного государства.
Тактическое взаимодействие по незначительным вопросам и механизмы предотвращения инцидентов не могут замаскировать глубину этого раскола. Антитеррористическая деятельность, вместо того чтобы стать сферой консолидации международного сообщества после 11 сентября, окончательно превратилась в новую международную арену противостояния. Перспективы возрождения единой, эффективной международной коалиции под эгидой ООН для борьбы с терроризмом на Ближнем Востоке остаются призрачными до тех пор, пока не будет преодолен этот разрыв в понимании природы мирового порядка, суверенитета и источников насилия. Ближний Восток остается не только зоной террористических угроз, но и полем битвы за будущее устройство мира.
Полная версия статьи PDF
Номер журнала «Вестник науки» № 6 (99) том 4 ч. 1
Ссылка для цитирования:
ПОЛИТИКА США И РФ ПО ПРОТИВОДЕЙСТВИЮ МЕЖДУНАРОДНОМУ ТЕРРОРИЗМУ НА БЛИЖНЕМ ВОСТОКЕ В XXI ВЕКЕ: ОТ КООПЕРАЦИИ К СТРАТЕГИЧЕСКОЙ КОНФРОНТАЦИИ // Журнал «Вестник науки» от 25 июня 2026 г. № 6 (99) том 4 ч. 1. С. 649 - 660. 2026 г. ISSN 2712-8849 // Электронный ресурс: https://www.вестник-науки.рф/article/32276 (дата обращения: 18.11.2026 г.)
Альтернативная ссылка латинскими символами: vestnik-nauki.com/article/32276
Нашли грубую ошибку (плагиат, фальсифицированные данные или иные нарушения научно-издательской этики) ?
- напишите письмо в редакцию журнала: zhurnal@vestnik-nauki.com
