АКСИОЛОГИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И ЛИЧНОСТИ В РОМАНЕ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО «ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ»
Аннотация: статья посвящена исследованию метафизики и аксиологии преступления и человеческого сознания в романе Достоевского «Преступление и наказание». В статье описывается бонапартизм Раскольникова как оптика идеи права человека на убийство и проводится различие между иррациональными и рациональными мотивами героя.
Ключевые слова: Федор Достоевский, Преступление и наказание, Родион Раскольников, бонапартизм, ресентимент, аксиология преступления, метафизика преступления, человеческое сознание.
Развитие в начале XX века социологии, психологии и экзистенциализма позволяет с позиций современной науки рассматривать преступление в романе «Преступление и наказание» в рамках феноменологического подхода. Обоснованное Ф. Ницше понятие ресентиментного сознания получает развитие в социологической теории М. Шелера.
Шелер обращает внимание на особенность феноменологического своеобразия ценностного заблуждения, вызванного ресентиментом: «особое внутреннее состояние, возникающее у человека, стремящегося дискредитировать чуждые ему ценности, навязанные извне» [15, с. 36]. Традиционное научное рассмотрение «Преступления и наказания» с точки зрения концепции ценности с использованием социологических выводов Шелера позволяет разработать типологию персонажей романа Достоевского с позиции типов ресентимента. Такая точка зрения устанавливает связь между идеями Шелера и взглядом Мережковского на «Преступление и наказание» как на книгу о покаянии без раскаяния [7, с. 130]. Актуальность идей Шелера и Мережковского обусловлена исследованием метафизики права Раскольникова, основанной на парадоксе Наполеона.
Разочарование героя Достоевского в бонапартизме имеет философские и историко-культурные основания, сопровождавшие историю русского романтизма и его смену реализмом в русской литературе XIX века, в 1920-1930-е годы, а также проявлявшиеся в творчестве Пушкина, начиная с периода его южной ссылки. Лотман писал о парадоксе Наполеона в онтологии Пушкина в стихотворениях А. Пушкина «Демон», «Свободы сеятель пустынный», «Недвижный страж дремал на царственном пороге…», «Зачем ты послан был и кто тебя послал?». Учёный исследовал феномен бонапартизма, представляющий собой парадокс русской истории.
Идеи Лотмана были развиты в работе К. Уразаевой: в ней обоснована концепция южных текстов Пушкина как инобытия, а философско-литературные характеристики пушкинской онтологии основаны на классификации бонапартизма, православия и фаустовского текста [13, с. 131]. Возможности представленного здесь феноменологического подхода содержатся в трактовке М. Бахтиным истоков стремления воплотить «мечтателя»: от идеи «человека из подполья» до «героя случайного семейства» [1, с. 115].
Бахтин называет прототипами Раскольникова идеи Макса Штирнера, изложенные в трактате «Единственный и его собственность», и идеи Наполеона III, развитые им в книге «История Юлия Цезаря» [1, с. 103]. Именно к ним восходит убеждение героя: «Если Бога нет, то всё позволено». Феноменологический «диалог» Мережковского и Шелера продолжается в работах современных исследователей, посвящённых метафизике преступления. Так, И.
Днепровская с позиции метафизики преступления как права и на уровне духовных смыслов правового существования личности устанавливает не только нарушение закона, но и «возможность для личности найти подлинный смысл своего существования через отрицание и бунт и тем самым вернуть личность в нормативное пространство культуры, а вместе с ним – в сферу права» [3, с. 36]. Вывод исследовательницы о том, что «в философии Достоевского и обретение благодати, и преступление основаны на одной и той же духовной способности человека преодолевать пределы наличной реальности» [3, с. 46], строится на тезисе о радикальном отрицании права (преступлении), если мотивом отрицания права является поиск духовных смыслов. Метафизика преступления предполагает анализ таких философских категорий, как свобода, общность и любовь, в соотношении с культурно-историческим опытом христианства. Этому посвящено исследование В.
Степченковой. На материале романа «Братья Карамазовы» исследовательница анализирует свободу как свободу выбора в аспекте принятия или непринятия страдания: «отношение к страданию является эманацией духовности персонажей» [10, с. 8]. Исследовательница разделяет сложившуюся в науке точку зрения, согласно которой мотив принятия страдания характеризует процесс духовного роста и преобразования персонажей и связан с мотивами очищения, смирения, покаяния, радости и воскресения. Этот мотив восходит к «Преступление и наказание», но именно здесь проходит граница эволюции писательского сознания.
В «Братьях Карамазовых» мотив непринятия страдания «связан с процессом истощения души и идеями нигилизма, социализма, гуманизма, вседозволенности» [10, с. 8]. Отсюда возникает градация трактовки писателем непринятия страдания в мотиве бегства – внешнего (уход, отъезд, побег) и внутреннего (безумие, пьянство, сны, воспоминания, грёзы). Между тем в «Преступлении и наказании» бегство воплощается в судьбе Свидригайлова – от намерения уехать в Америку до его смерти. Вывод Степченковой о свободе как главном даре человеку и свидетельстве любви Бога к человеку, поскольку истинное единение обусловлено исключительно свободой и любовью, а «истинная любовь имеет свободный характер и объединяет людей» [10, с. 21], позволяет выявить истоки сформировавшихся ценностных доминант позднего Достоевского именно в «Преступлении и наказании».
Ещё одним методологическим основанием статьи является тезис В. Разумовской о «сильных» текстах Ф. Достоевского, создаваемых посредством различных семиотических систем [8, с. 211]. Поиск и определение исследовательницей единиц перевода с точки зрения представленной в текстах культурной информации привели к определению структуры и основных элементов центра переводческого притяжения, ядром которого является «сильный» текст русской литературы и культуры «Преступление и наказание».
Наблюдение исследовательницы о культурных именах как об основном объекте художественного перевода, создающем основные трудности, подтверждает актуальность феноменологического прочтения романа. Особый пласт в связи с бонапартизмом как предметом изучения метафизики преступления и личности составляет работа А. Тойчкиной о роли французской народной песни «Мальбрук в поход собрался» с темой воскресения в романе Ф. Достоевского «Преступление и наказание».
Тойчкина указывает на традиционное упоминание исследователями литературного генезиса песни и на диссонирующий с её темой шутливый стиль: «…на русской почве ещё в эпоху Отечественной войны 1812 года песня о Мальбруке получила новую жизнь, иронический рассказ о неудачном походе её героя воспринимался как аллюзия на поражение Наполеона» [12, с. 245]. Аллюзия на поражение Наполеона, содержащаяся в песне, связана в романе Достоевского как с наполеоновской темой, так и с темой воскресения. Для иллюстрации этого тезиса исследовательница обращается к концепции пути Раскольникова, которому необходимо «умереть» (совершить грех), чтобы «воскреснуть». Поэтому неслучайно мотив песни возникает в тот момент, когда Раскольников прислушивается к тишине лестницы после убийства.
Песня также предваряет момент его «воскресения» к жизни в эпилоге романа: «Раскольников вышел из сарая к самому берегу, сел на сложенные возле сарая брёвна и стал смотреть на широкую и безлюдную реку». Для Тойчкиной роль песни в романе обусловлена её функцией знака связи человека с «иными мирами». Автор аргументирует свою точку зрения сценами романа, в которых звучит песня: это встреча с Мармеладовым, с Соней, момент убийства. Иконическая роль песни определяется также её связью с судьбами Катерины Ивановны и Сони.
Как пишет исследовательница: «Мотив песен, завершающих романтическую судьбу Катерины Ивановны, с одной стороны, воплощает идеальный мир, реализованный в её безумных фантазиях в условиях бесчеловечной нищеты и позволивший ей сохранить себя, а с другой – открывает новый мир, ожидающий героиню: романс на стихи Лермонтова «В полдневный жар в долине Дагестана» вводит мотив смерти-сна» [12, с. 247]. Анализ бонапартизма и его парадоксальной природы в романе Достоевского позволяет раскрыть содержание проблематики «русского Наполеона» с точки зрения веры и спасения. Рассмотрение парадоксальной природы трактовки права в бонапартизме позволяет ответить на вопрос о доминирующем нравственном императиве романа и на вопрос: является ли это книгой о наказании за преступление или об оправдании героя? Соответственно, является ли преступление героя этическим или исключительно уголовным?
Интерпретация Раскольниковым преступления как реализации наполеонизма парадоксальна. В то же время постановка авторского вопроса – является ли преступление героя результатом заблуждения, иллюзии, конфликта ценностей, когда он, подражая Наполеону, устанавливает для себя новые высокие ценности, или, напротив, это полное крушение бонапартизма в романе и отрицание русской идеи права – поднимает вопрос о своеобразной корректировке теории среды посредством популяризации идей православия, включая христианское благочестие в повседневную жизнь как гарантию внутренней целостности личности. Разделение людей героем на «тварей дрожащих» и «имеющих право» становится выражением «внутренней безграничности стремления» и следствием «упразднения прежней содержательной и ценностной обусловленности стремления» [9, с. 31]. Однако «желание преодолеть планку, установить рекорд» как основной мотив, трактуемый в социологии как прогрессивный принцип, в концепции Достоевского становится признаком «бессилия» Раскольникова в онтологическом и религиозном смысле, что подтверждает философский характер «бессилия» как одного из проявлений «нисходящей жизни».
Бессилие Раскольникова вызвано осознанием эстетического различия между преступлением Наполеона и его собственным и выводом: «Боязнь эстетики – первый признак бессилия!». Мережковский обращает внимание на разоблачение «эстетической» оболочки Раскольникова, которое «обнажает вопрос о преступности героя» и обусловливает для писателя–символиста полную тождественность преступлений Наполеона и Раскольникова [7, с. 188]. Сомнения и отчаяние Раскольникова становятся выражением бессилия: «Неужели, неужели всё это?». Но сомневается ли герой именно в своём преступлении – или в преступлении вообще?
Ресентиментная природа сознания Раскольникова объясняет «крайнее напряжение между импульсом к мести, ненавистью, завистью и их проявлениями, с одной стороны, и бессилием – с другой, приводящим к критической точке, в которой эти аффекты принимают форму ресентимента» [15, с. 146]. Проецируя это понимание на трактовку Достоевским различных нравов, мы можем интерпретировать преступление в этическом смысле как конфликт ценностей в сознании Раскольникова. Следовательно, подражание Наполеону как безусловному и возвышенному властителю мира порождает иллюзорные ценности героя, превращая его сознание в ресентиментное. Коннотация «убить», обоснование её этических импликаций: «Я убить хотел для себя, для себя одного», «…я тогда и поскорее узнать должен был, вошь ли я, как все, или человек? … я только попробовать хотел», «Я хочу сам жить, или лучше не жить», «Я хотел осмелиться».
Сомнения и отчаяние Раскольникова становятся выражением бессилия: «Неужели, неужели всё это?». Однако сомневается ли герой именно в своём преступлении – или в преступлении вообще? Православное благочестие как идеальная воспитательная модель. В повествовании романа представлены несколько семей, каждая из которых работает на раскрытие авторского замысла.
Для нас первостепенный интерес представляет семья главного героя. Раскольников родился в типичной бедной семье: его отец был небогатым чиновником, средств которого не хватало, а после его смерти жена, Пульхерия Александровна Раскольникова, осталась с двумя детьми и жила на небольшую пенсию после смерти кормильца. Семья находится в тисках бедности, но стремится сохранить статус и уровень образования, принятые в её кругу, – представления, тесно связанные с определённым воспитанием и образованием. Вдова старается дать детям шанс выйти в люди: помочь сыну получить юридическое образование в университете, чтобы он мог претендовать на подходящую, по её мнению, чиновничью должность, и дать дочери возможность приобрести знания и манеры, которые позволили бы ей устроить личную жизнь посредством удачного замужества.
Православное благочестие, которому семья придаёт большое значение, становится центральным содержанием отношений родителей и детей. Мать и сестра Раскольникова демонстрируют христианское смирение и самопожертвование в служении ближнему, забывая о собственных интересах, когда речь идёт о помощи Родиону. Он понимает и ценит это и страдает от своей неспособности изменить материальные обстоятельства, постепенно утрачивая смысл в получении заветного диплома и обращаясь к мечтам о скором обогащении каким–либо необычным способом. Истощение героя под тяжестью жизненных обстоятельств, приводящее его к преступлению, согласно Достоевскому, не является оправданием преступления.
Автор переводит социальный смысл темы «съеденной им жизни» в иной план – аксиологическую составляющую его духовного мира. Жертвенность ради бескорыстной любви к Богу и ближнему становится своеобразным испытанием содержания персонажей Достоевского. В письме сыну Пульхерия интуитивно выражает понимание положения Родиона. Она задаёт ему важнейший вопрос: «Молишься ли ты ещё Богу, Родя, и веришь ли в благость Создателя нашего и Искупителя?
Я боюсь в сердце моём, что и тебя не посетило последнее модное безверие. Если так, то я молюсь за тебя. Вспомни, милый мой, как в детстве, когда ещё отец твой был жив, ты бормотал молитвы у меня на коленях и как все мы тогда были счастливы!». Бедная мать ещё не знает, что часы, унаследованные сыном от отца, стали средством подготовки будущего преступления.
«Пульхерия» («pulchra» в переводе с латыни) означает «прекрасная». Императрица Пульхерия, дочь восточного императора Аркадия и внучка Феодосия Великого, оставила добрый след в истории Византии. Достоевский проводит своеобразную тонкую аналогию между жизненной историей своей героини и известной исторической фигурой, канонизированной Православной церковью. Царица Пульхерия, отличавшаяся благочестием и государственными и политическими способностями, не смогла передать их своему брату, императору Феодосию II, воспитанием которого в семье ей было поручено заниматься.
Только после смерти Феодосия II она становится полноправной правительницей, принимая ряд решений, спасших империю от внутренних религиозных распрей и нападения гуннов. Мать Раскольникова обречена на иную судьбу. Духовное прозрение матери Раскольникова, которую автор показывает как «нерукотворную чудотворную икону – сплав любви, молитвы и действия» [14, с. 156], приводит к её преждевременной смерти. Достоевский показывает, насколько разрушительными для человеческого сознания могут быть поступки близких людей, последствия которых невозможно исправить в земной жизни, оставляя лишь упование на милость Божию.
Пульхерия впадает в болезненное состояние, близкое к безумию. Это благородное, возвышенное безумие матери, сознание которой отказывается принять предчувствие, что её Родион совершил что-то дурное. Родственники не рассказывают ей ни о преступлении, ни о ссылке сына, но материнскую интуицию трудно обмануть, и приходит смерть. Это ещё одно преступление в жизни Раскольникова.
Антиподом такой матери, как Пульхерия Александровна, является Катерина Ивановна Мармеладова, иногда рассматриваемая как двойник Раскольникова. Их объединяет страстное стремление получить желаемую справедливость любой ценой. Обеих захватывает гордость, приводящая одну к смерти на мостовой, а другого – к каторге. «Раскольников, как его эмоциональный двойник – Катерина Ивановна, хочет справедливости немедленно и любой ценой.
Её желание справедливости и вера в неё таковы, что даже если дети плачут от голода, она берёт на себя право бить их или, как будет сказано далее, жаждет всеобщего счастья до такой степени, что требует, чтобы никто не смел быть несчастным» [5, с. 83]. Достоевский раскрывает перед читателем особенности человеческой психики в экстремальных семейных ситуациях, выявляя в этот момент глубины бессознательного в поведении человека (героя), реализующего свои религиозные представления о ценности человеческой жизни в Боге. Смиренная, кроткая и жертвенная Пульхерия Александровна и гордая, жестокая и истеричная Катерина Ивановна – обе получают от окружающих такую поддержку, которая недвусмысленно свидетельствует о вере Достоевского в милосердие Бога. Таким образом, предпринятый феноменологический подход позволил проанализировать аксиологические основания мировоззрения Достоевского и их роль в метафизике и аксиологии преступления и личности в романе писателя.
Теоретическая значимость работы заключается в обосновании идеи права как парадоксального бонапартизма. Научная новизна полученных результатов обусловлена применением феноменологического подхода, способствовавшего пониманию ресентиментного сознания как причины заблуждения героя и фактора философии преступления и наказания. Практическая значимость исследования заключается в изучении романа студентами вузов и использовании исследователями понятий, связанных с феноменологией преступления как границей между правовым сознанием и правопониманием в творчестве русского писателя. Это включает понимание методов Достоевского при построении философско-религиозной концепции русской действительности и русской идеи.
Актуальность рассматриваемой проблемы определяется также практикой судебного разбирательства, сталкивающейся с этической и деликтной природой преступления.
Полная версия статьи PDF
Номер журнала «Вестник науки» № 9 (102) том 1
Ссылка для цитирования:
АКСИОЛОГИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И ЛИЧНОСТИ В РОМАНЕ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО «ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ» // Журнал «Вестник науки» от 6 сентября 2026 г. № 9 (102) том 1. С. 185 - 196. 2026 г. ISSN 2712-8849 // Электронный ресурс: https://www.вестник-науки.рф/article/32933 (дата обращения: 11.11.2026 г.)
Альтернативная ссылка латинскими символами: vestnik-nauki.com/article/32933
Нашли грубую ошибку (плагиат, фальсифицированные данные или иные нарушения научно-издательской этики) ?
- напишите письмо в редакцию журнала: zhurnal@vestnik-nauki.com
